22.06.1941

Память 22.06.1941

Улица Никольская, в советское время улица 25 летия Октября. Фотограф Евгений Халдей.

«В воскресенье 22 июня с утра я безмятежно готовилась к завершающему экзамену. Солнечный день. Тепло. Настроение отличное. Окна распахнуты. В них вместо обычных утренних передач из репродукторов — ревущий рокот бравурной музыки. Уши глохнут от диких джазовых ударов. Голова отказывается воспринимать примелькавшиеся немецкие тексты в учебнике.

Вдруг все оборвалось. Внезапная тишина. Наступила непонятная пауза. Все невольно тоже притихли и как-то внутренне сжались. Наконец мощный голос Левитана резанул по сердцу: «Внимание! Внимание! Говорят все радиостанции Советского Союза. Через пять минут будет передаваться важное сообщение советского правительства». И это леденящее душу «Внимание! Внимание!» повторялось несколько раз. Все замерло в тревожном ожидании. Люди стали скапливаться у уличных репродукторов. Остановились трамваи. Наконец заговорил Молотов. Заикаясь больше обычного, он сказал, что враг внезапно перешел границу. Война…

В одно мгновение мирная жизнь ушла в прошлое. Мечты о каникулах показались будничными, наивными. Прибежала в свою комнату. Глянула в окно на Театральную площадь. У репродукторов сгрудились толпы безмолвных людей. Тревожно нависшую тишину внезапно пронзил лязг трамвая в Охотном ряду. Он вывел из оцепенения. Толпа зашевелилась. Прохожие инерционно пошли по своим делам. Я вернулась к учебникам.

Началась жизнь в военных условиях.

На другой день, машинально сдав экзамен, держу в руках свою пятерочную зачетку, совершенно сбитая с толку. Руки дрожат. Мечты сбылись, стипендии добилась, а радости нет. Мучает безответный вопрос: «Что дальше?»

Первое распоряжение дирекции: каникул не будет, продолжаем учиться по сокращенной программе, вместо четырех лет — два года. Начало занятий 1 августа 1941 г. Уезжать домой никому не разрешается. Все девушки поступают в распоряжение Свердловского райвоенкомата. Разносить повестки мобилизованным. В военкомате шум, неразбериха. Заранее разработанные мобилизационные планы сразу же сорвались: нахлынули толпы добровольцев, непредусмотренные планами. Охваченные патриотическим подъемом лучшие коммунисты и комсомольцы рвались в бой. Боялись, что вдруг война закончится без их участия. Под влиянием многолетней пропаганды все были уверены, что война будет краткосрочной, мгновенной, враг будет разгромлен на своей территории.

В нашем институте энтузиастов, готовых немедленно двинуться на фронт, было очень много — почти все ребята третьего и четвертого курсов. Некоторые из них в мае-июне были на практике в других городах. Осаждая поезда, все срочно вернулись в Москву и немедленно — в военкомат. Конечно, Историко-архивный институт не был исключением. Поэтому все военкоматы Москвы оказались буквально на осадном положении.

Мне достались Тверские-Ямские улицы. Повестки. Их не успевали заготавливать. Хорошо помню эти шероховатые серо-зеленые клочки бумаги, отпечатанные типографским способом. На них от руки срочно вносили фамилии и адреса мобилизованных. Мы получали толстые пачки этих повесток, разносили их, приходили за новыми и опять в путь.

Встречали нас большей частью взволнованные, настороженные глаза матерей и жен, иногда — нарочито бравурные голоса молодых мужчин. На третий-четвертый день все уже понимали, что за этими бумажками — страшная бездна. Я ходила из одной квартиры в другую в подавленном состоянии, отлично сознавая, что приношу людям. Ощущение горького осадка до сих пор саднит душу.

С первых дней активно заработала Московская служба ПВО. Вводилось полное затемнение улиц. Окна наглухо запечатывались специально изготовленными шторками из черной плотной бумаги, которые на день можно было поднимать за укрепленные на них шнуры, кроме того, окна задергивались плотными длинными шторами. Стекла заклеивались белыми тряпочными полосками крест-накрест, что якобы могло защитить их от взрывной волны. Улицы очень скупо освещались лампами синего цвета слабого накала. Огромные стеклянные витрины магазинов закладывались мешками с песком. В небе повисли аэростаты. Каждый вечер их разводили девушки в защитных комбинезонах с противогазными сумками на боку. Аэростаты держались на длинных веревках. Вечером их отпускали, аэростаты занимали свои места в воздухе на высоте около 1000 метров, создавая защитное кольцо вокруг Кремля и близлежащего центра. Утром их убирали «спать» на крышах домов, а вечером все повторялось снова. Кремлевские рубиновые звезды укутывались особыми чехлами.

На каждом объекте создавались отряды МПВО в составе противопожарных, санитарных бригад и службы оповещения. В задачу последних входило постоянное дежурство у телефона штаба объекта, предупреждение населения о начале налета, сопровождение больных, детей и стариков в бомбоубежище, а после отбоя — поиск пострадавших, вызов санитаров, пожарных и т. д. Именно в такую бригаду попала и я.

Вначале все это серьезно не воспринималось, никто в налеты немецких самолетов на Москву, разумеется, не верил. Однажды, когда основные мероприятия по подготовке к воздушным налетам были закончены, часов в 10 вечера слышим: «Граждане, воздушная тревога!» Все отряды МПВО заняли свои места. Послышалась стрельба зениток, прожекторы перекрещивали лучи в поисках вражеских самолетов. Очень хотелось посмотреть, что происходит. Вышли, посмотрели, оказалось, что очень красиво, но жутко. Часа через два из репродукторов раздались успокоительные слова: «Граждане, учебная воздушная тревога отменяется. Отбой». Все радостно вздохнули. Посмеялись и пошли спать.

И вот наступило 22 июля, ровно месяц спустя с начала войны. Немецкие войска продолжали стремительное наступление. Жители Москвы, в том числе кое-кто из девушек нашего института, уехали рыть окопы под Смоленском. Вечером, точно в 22 часа, объявили воздушную тревогу. Как раз накануне нас из общежития при институте перевели на Б. Андроньевскую. Услышав голос диктора, мы с Лелей Кашкабаш решили, что это, наверное, очередная учебная тревога, и в бомбоубежище не пошли. Остались в комнате на втором этаже. Примерно через полчаса начались взрывы. Рвались бомбы и в центре, и на окраинах по заранее разведанным целям. Земля дрожала, трещали зенитки, сверкали прожекторы, кое-где небо прорезали огненные шлейфы первых сбитых немецких самолетов. На окраинах полыхали зарева горящих складов, овощехранилищ и деревянных лачуг бедных жителей, изобильно ютившихся тогда буквально за кольцевой железной дорогой. Зрелище было страшное до ужаса. Одни самолеты, отбомбившись, улетали, за ними следовали полчища других. Пронзительное: «з-з-з-з-з» — взрыв рядом, но не твой дом. Слава богу! Пронесло. И снова «з-з-з-з-з…» Гул и грохот падающих бомб продолжались до 4 часов утра. В четыре — отбой. Рассветало. Дождавшись отмены комендантского часа, мы с Лелей пошли пешком по пустынным улицам в институт. Трамваи не ходили: местами были повреждены электрические линии, пути. До площади Ногина (Зарядье) разрушенных домов было мало, но выбитые осколки оконных стекол устилали все тротуары. Шли по проезжей части улиц. Особенно пострадали окна верхних этажей зданий ЦК, Политехнического музея. То, что было закрыто мешками с песком на первых этажах, уцелело. На площади Дзержинского, на Никольской улице — воронки от взорвавшихся бомб. На Никольской упало 16 бомб небольшого калибра. Самолет летел к Кремлю и по пути, видимо, уже подбитый, сбрасывал бомбы. Они падали через каждые 50 метров и повредили водопровод, канализацию и другие подземные коммуникации, располагавшиеся под проезжей частью. Вся улица в воронках. Одна из бомб попала в здание напротив института, где тогда находились магазин Морфлота, ателье, булочная. На здание ТАСС, через два дома от ГУМа, упал подбитый зенитками немецкий самолет. Здание полностью сгорело, остался только остов — стены, покрытые зеленоватыми глазурованными плитками. Когда мы подходили, здание догорало. Пахло гарью. Пожарные ликвидировали остатки пожара, вытаскивали обломки немецкого самолета с фашистскими крестами на крыльях.»(с)

Воспоминания Н.А. Ковальчук о годах учебы в институте (1940 — 1947)
Опубликовано в журнале «Отечественные архивы» № 4 (2003 г.)

Предыдущая Следующая
22.06.1941 — COZY MOSCOW