Blog post

Геннадий Михеев «Старые москвичи: Баба Катя»

Сложился стереотип: москвич — человек, который вечно всем недоволен, да к тому же он не устает ворчать: «Понаехали тут!». Странно, я в голове держу несколько иной образ. Москвич во времена моего детства — человек, которого если спросишь, как куда-то пройти, не отстанет от тебя, пока досконально не объяснит. Хочу внести свою скромную лепту в дело защиты москвичей — даже некоренных. Вот, с придыханием говорят: «Ах, старый ленинградец…» Это своеобразный «бренд». А я помню, как уважительно произносили: «Старый москвич!» Без всяких «ах».

Что входило в это забытое понятие «старый москвич»? Здесь надо напрячься, вспомнить. Тридцать лет назад я хорошо это знал, теперь нужно изрядно покопаться в запылившихся уголках мозга.

Итак, при произнесении словосочетания «старый москвич», прежде всего я представляю себе бабушку в черном с непокрытой седой головой. Она курит, глядит сурово и несколько надменно. Мужа (ежели он был) она давно похоронила, дети разъехались. Она или бывшая учительница, или медработник. Любимое ее занятие — сидение на скамейке во дворе, преимущественно в обществе себе подобных. Она ждет. Чего? Возможно, что кто-то из детей соизволит приехать. Любимое ее существо — домашний кот, который большую часть своей кошачьей жизни проводит на улице. Не слишком ли я подробно описал эту бабушку? Да, я говорю о конкретном человеке.

Баба Катя. Именно такая: в черном, курит папиросы одну за одной, днями сидит во дворе. Она жила в переулке Стопани. Теперь этому переулку вернули древнее название — «Огородная слобода» — а дома, в котором баба Катя жила, уже нет. На его месте воздвигли какой-то бизнес-центр. Смешно, что в 80-х я познакомился с внуком революционера Стопани, в честь которого назвали тихий переулочек. Мы работали в одном НИИ и нас посылали в подшефный совхоз. Вместе выпивали…

Баба Катя запомнилась по двум причинам. Первая: она была последняя из «могикан», никак не хотела съезжать, когда дом выселяли. Мы с моим другом Игорьком Мелько уже были большие, лет по 13. С этим домом у нас была связана одна противная история. Года за два до описываемых событий во дворе того злополучного дома к нам подошел дядька: «Пацаны, я ключи потерял. Может, кто из вас залезет в форточку и откроет квартиру изнутри?» Вызвался я, потому как был пощуплее. Первый этаж, форточка открыта — что ж не помочь? Ну, пролез, открыл. Дядька повел себя странно: «Ребят, эта квартира уже выселяется. Вы берите себе, что хотите…». Я, помню, взял бинокль. Немецкий, цейсовский! Игорек — не помню что. Дядька с нами распрощался, мы пошли домой, окрыленные удачей. На следующий день мы с Игорьком пошли гулять по дворам. И в том же дворе, где вчера мы встретили дядьку, возле того же окна мы увидели… милиционеров! Конечно, мы драпанули что есть мочи. Потому что поняли: стали участниками ограбления. Да-а-а… занятное было время. Но честное слово: мы с Игорьком были уверены, что в квартире никто не живет!

Таким было наше детство: центр Москвы вымирал, старые дома выселялись. Люди, съезжали, все старье оставляли. По выселенным домам лазили целые шайки — не нас, пацанов, а взрослых мужиков. Нам-то доставались крохи… марки, облигации, старинные деньги, книжки. Мы этими «богатствами» обменивались, вовсе не зная истинной ценности вещей. А кто-то сколачивал капиталы.

Вот, сейчас в фаворе рейдеры, приставы, киллеры, — в общем, все, кто берет что ему надо без спроса, плюя на человеческое достоинство. Такие люди были и в «застойные» 70-е. Дом, в котором жила баба Катя, состоял из мрачных коммуналок комнат на восемь каждая. В одной из таких комнатушек, на втором этаже и проживала эта бабушка. Дом уже расселили весь. Расселяли долго, мы уже заметно подросли после нашего воровского приключения, а в нем все еще гулял затхлый воздух гниения. Оставалась только одна баба Катя.
Ей уже не с кем было сидеть на скамейке и обсуждать жизнь. Время она занимала тем, что мела опустевший двор. Сколько я ни проходил мимо, все видел ее с метлой и с папироской во рту. И котяра все возле нее ошивался. Черный такой, пушистый, с наглыми зенками. Сплетни ходили, что баба Катя этому обормоту вырезку в Елисеевском покупает. Ходить через бабыкатин двор приходилось часто, ибо он был проходной, а в соседнем дворе находилась типография, в которой работала моя мать. Если честно, я думал, она сумасшедшая. Ну, метет и метет себе эта «баба-яга» (сухощавая, согнувшаяся, с черными густыми бровями…), никому не мешает — и то слава Богу. Мать моя рассказала, что бабу Катю стали выживать. Ну, не хочет она уезжать — даже несмотря на то что отдельную квартиру в Ясеневе предлагают!

дворики чистопрудья

Тогдашний район, в котором мы жили, был похож на маленький поселок. Этот квадрат ограничен с четырех сторон улицей Кирова (теперь Мясницкой), Малым Харитоньевским переулком, Чистопрудным бульваром и Садовым кольцом. Считай, здесь все друг друга знали, мать дружила с работниками ЖЭКа, оттого много и знала. Естественно, мама в этом конфликте стояла на стороне «жэковцев». Ну, что делать с вредной старушкой? Пробовали увещевать, заискивать, приказывать, склонять… Ни в какую! «Хочу здесь помереть!» — вот и весь ответ. Отчим мой отзывался о бабе Кате наоборот уважительно: «Молодчина, старуха, дает всем прикурить!».

И вот однажды, глубокой осенью, тащусь я не помню уже зачем бабыкатиным двором, и слышу ее оклик:
— Сынок, подойти сюда-то…
Чего не подойти? Впервые я увидел близко ее лицо. Доброе, чистое какое-то, а глаза светятся как молодые! Трудно, когда ты ребенок, оценить реальный возраст старого человека. Но в тот момент я подумал: «Да она и не страшная вовсе! Вон, глядит-то как дружески…» Баба Катя, помявшись немного, жалостно так произнесла: — Ваську маво отравили, негодяи. Они грозились, грозились… Ты, сынок, похоронить не поможешь?..
И баба Катя показала сверток, лежащий у подъезда. Из-под тряпицы торчал кусок пушистого черного хвоста. Что ж не похоронить? Баба Катя сказала, что лопаты у нее нет. Я сбегал в диспетчерскую ЖЭКа, она в нашем дворе была; по пути встретился Игорек, ему тоже было интересно. Нет, не кота хоронить. Баба Катя за последнее время прославилась; эдакий «крепкий орешек» не сдающийся властям. Игорьку хотелось на героиню поглядеть.
Моросил дождик, и вообще погода стояла отвратительная. Был выходной, а в нерабочие дни Центр будто вымирает. В общем, пустота, отрешенность какая-то… и мы с лопатой. И сверток у бабы Кати в костлявых руках. Она курит свою «Беломорину» и неуверенно вопрошает:
— Куда понесем-то, мальчики?..
Мы хорохоримся:
— А куда прикажете, бабуля? — Мы представляем себя взрослыми. Будто нас наняли на серьезное дело, «шабашку». Прикинули: лучше всего в садик, во дворе Дворца пионеров имени Крупской. Наша траурная процессия наверняка казалась смешной. Впереди баба Катя торжественно ступает, а сзади два мальчика семенят. С лопатой. Под деревом выкопали ямку. Игорек спросил:
— Бабуль, ну, кладите. Кота-то…
Баба Катя умолящее вопросила:
— Погодите, мальчики. Дайте проститься…
Она освободила из тряпицы голову котяры и стала что-то шептать ему в ухо. Долго, мучительно долго шептала… Мы стали демонстративно покашливать. Потом баба Катя положила сверток наземь, аккуратно перепеленала, бережно вложила в ямку и произнесла: «Что ж, до скорого свиданья…» Слез не было. Лицо ее было сурово и непреклонно. Такие лица я позже видел в ленинградских трамваях.

Холмик бабушка просила не оставлять, мы затоптали раскоп, сравняв с землей. Баба Катя достала аккуратно сложенную десятку и сунула мне в руки. О деньгах мы не договаривались, я хотел сказать что-то взрослое типа: «Ну, что вы, бабуль, мы ж не для этого…» Но рука моя сама собою зажалась. Баба Катя повернулась и стремительно стала удаляться. Я бы сказал, уверенной походкой. Ссутулившаяся черная фигурка… И так мне тогда жалко было этого «крепкого орешка»!

Баба Катя

Десять рублей были большие деньги. Молочный коктейли стоил десять копеек. Игорек предложил купить кубинскую сигару. Тогда во всех табачных киосках они продавались, в железных таких колбах. Попробовали покурить. Ох, и гадость эта сигара!

А вечером у меня вдруг сочинились стихи. Почему-то я их запомнил:
Мы утром в субботу кота хоронили
В холодную землю его опустили
Нам в мире дано сто потерь и удач,
Такая погода — хоть смейся хоть плачь…

Вскоре баба Катя пропала. Отчим рассказал, что ее выселяли громко, с милицией и понятыми.
Кстати, дом этот после расселения коммуналок и пропажи бабы Кати сломали далеко не сразу. Лет десять там было общежитие для работников Главпочтамта (что на Чистых прудах), «лимиты».

Текст и фотографии Геннадия Михеева. Больше чудесных фотографий и историй можно увидеть на сайте автора.

Предыдущая запись Следующая запись
Геннадий Михеев «Старые москвичи: Баба Катя» — COZY MOSCOW